?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

(По поводу заголовка - сразу говорю: на этот раз не я ругаюсь матом, а Владимир Владимирович Набоков. Да, опять о нём.)
История известная, но я не поленюсь, расскажу снова. Эта занимательная переписка составила толстенький том и была даже инсценирована, и роль Набокова сыграл - догадайтесь, кто! - конечно, Митя. Дмитрий Владимирович. Кто играл Уилсона - не знаю.
Набоков называл его "Кролик". Влиятельный американский литературный критик Э. Уилсон (1895–1972) долгие годы был Набокову хорошим другом, практически как Уотсон Шерлоку Холмсу или Уилсон же доктор Хаусу. Однако у Эдмунда и Владимира вышло ещё интереснее, поскольку в их очень нежной, особенно поначалу, дружбе было такое количество подводных камней, что почти всё время они ходили морально оцарапанные (с позволения сказать) острыми краями взаимного недовольства и ушибленные полным расхождением во взглядах - на литературу, на политику, на историю России. Последнее Набокову было вдвойне досадно - взять хоть представление Уилсона о Ленине как о большом гуманисте и так далее; продолбить чугунный лоб товарища не было никакой возможности. Масла в огонь добавило неприятие Уилсоном "Лолиты" и перевода "Онегина", и в конце концов хлынула такая виртуальная кровища, что остатки последней приязни просто смыло.
Но нам осталась переписка. Письма Уилсона и набирающую обороты враждебность друг к другу я оставила за скобками и просто выбрала некоторые эпизоды из писем Набокова, на свой вкус.

29 апреля 1941
<…> Хотите смешную историю: Рахманинов обратился ко мне с просьбой перевести на английский язык слова его кантаты «Колокола». В действительности речь идет о несуразном переводе Бальмонта «Колоколов» Эдгара По. Но поскольку стихотворение По на рахманиновскую кантату не ложится, я должен переделать оригинал в соответствии с околесицей Бальмонта. Результат будет, подозреваю, устрашающий <…>

13 мая 1942
<…> Вы видели в последнем «Лайфе» на редкость непристойную фотографию хорошенькой русской балерины (по-моему, Тумановой)? Она стоит, опершись на голову слона, а тот продел свой хобот между ее голых ляжек и обвил их самым что ни на есть фаллическим образом <…>
Здешний преподаватель французского языка, по совместительству астролог, только что сообщил мне, что Гитлер умрет 23 мая. Ждать, стало быть, осталось десять дней.

16 июня 1942
<…> Забавно сознавать, что русский знаешь лучше всех— во всяком случае в Америке, да и английский — лучше любого русского в Америке, а в университет при этом устроиться не можешь. Следующий год не сулит мне ничего хорошего. Единственное, что мне удалось найти, — это место научного сотрудника сроком на один год (годовая зарплата 1200 долларов, с 1 сентября) в Музее сравнительной зоологии; рабочий день — три часа, и все бабочки в моем распоряжении. Если бы удалось сочетать работу в Музее с чтением лекций в колледже, было бы чудесно. И, конечно же, я от этой работы откажусь, если появится место более высокооплачиваемое. <…>
У меня только что побывал секретарь одного писателя (имя забыл), этот писатель сочинил нечто под названием «Табачная дорога», теперь же пишет роман из советской жизни. Vous voyez ça d'ici? Хотел выяснить, как писать по-английски такие слова, как «немецкий», «колхоз» (который он пишет kholholtz) и тому подобное. Его героя зовут Владимир. Проще некуда. Меня подмывало подсуропить ему набор неприличных слов, которые бы он употреблял в значении «доброе утро» и «спокойной ночи». (К примеру: Разъеби твою душу, — сухо сказал В.) <…>
Нет, Кролик, Вы глубоко заблуждаетесь. Экономный Пушкин никогда бы не допустил, чтобы с ума сошли сразу два персонажа — и старый мельник, и князь. Моя концовка в полной мере соответствует окончаниям всех легенд, связанных с русалками и феями в России, — возьмите, к примеру, «Русалку» Лермонтова или стихотворение «Русалка» Алексея Константиновича Толстого. Пушкин никогда не ломал хребет традиции, он лишь переставлял внутренние органы — с менее эффектными, но более жизнеспособными результатами. Уверяю Вас, было бы куда забавнее, примчись князь во дворец в состоянии буйного умопомешательства, или же, что еще лучше, прокрадись он домой и намекни княгине на ту кошмарную историю, которая с ним произошла, но в планы Пушкина это не входило.
Хорошо бы увидеться в самом скором времени. Не позвоните ли в субботу? Мой сын сочинил то, что он называет «анекдотом», про мать, которая по своей доброте, перед тем как отшлепать сына, дает ему веселящий газ.
Ваш очень дружески
В. Набоков.


23 ноября 1943

Дорогой Кролик,
на некоторых выступили маленькие красные вишенки-абсцессы — и человек в белом халате остался доволен, когда не стало ни их, ни зубов, исторгнутых из малиновых десен. Мой язык ощущает себя во рту подобно человеку, вернувшемуся домой и обнаружившему, что вся его мебель куда-то запропастилась. Вставная челюсть готова будет только на следующей неделе — и я теперь оральный калека. О том, чтобы ехать на Кейп-Код (заявил дантист) не может быть и речи. Ужасно обидно.
Я лежал в постели и глухо стонал, чувствуя, как мороз наркоза постепенно сменяется жаром боли; работать я не мог, и хотелось только одного — хорошего детектива, и в эту самую минуту в комнату вплыл «Вкус меда». Мэри была права, детектив мне тоже ужасно понравился, хотя энтомологические описания, разумеется, — сплошное вранье (в одном месте автор спутал Пурпурного императора с ночной бабочкой Император). Но написан детектив отлично. Интересно, Мэри сообразила, почему имя сыщика раскрывается в самом конце? Я сообразил.

10 декабря 1943
Дорогие Мэри и Кролик,
По-моему, некоторые подробности Тегеранской конференции просто восхитительны, ну, например: «Сталин свободно общался со своими гостями через переводчика», или: «Сталин поднял свой бокал и трезвым взглядом оглядел собравшихся». Судя по фотографиям, совершенно очевидно, что на конференции присутствовал не настоящий Сталин, а один из его многочисленных двойников — гениальный ход со стороны Советов. Возможно даже, это был не живой человек, а экспонат из Музея восковых фигур, поскольку так называемый переводчик, некий мистер Павловск (!), который запечатлен на всех фотографиях в качестве своеобразного Puppenmeister'a, несомненно, руководил движениями наряженной во френч куклы. Обрати внимание на отутюженную стрелку на брюках псевдо-Дядюшки Джо на экспонате №3. Такие отутюженные брюки бывают только на восковых фигурах. Думаю описать, как в действительности обстояло дело, ведь, согласись, придумано виртуозно, особенно когда манекен передвигался с места на место и выпивал 34 тоста, резким движением поднося бокал к губам. Мистер Павловск — истинный маг и чародей.

3 января 1944
<…> Когда герой оказывается в Испании в конце XV века, ему совершенно необязательно встречаться с неким генуэзским мореплавателем. Алданов же поступает прямо противоположным образом. Это мой единственный упрек близкому другу и талантливому писателю. <…>
Спасибо, что порекомендовал меня издателю русских рассказов. Из литературной продукции, созданной за четверть века советской власти, я мог бы отобрать с десяток недурно написанных небольших вещиц (Зощенко, Каверин, Бабель, Олеша, Пришвин, Замятин, Леонов — и обчелся). Наибольшую неприязнь добрые старые Советы вызывают у меня потому, что сочиняют гнусную литературу, и тем не менее как человек тактичный я мог бы при желании выбрать из горы гнили несколько съедобных слив, хотя ощущал бы себя нищим, копающимся в мусорном баке.

18 января 1944
Дорогой Кролик,
<…> Я придумал рифму, сочетающую дактилическое и женское окончания, а также много других мелких фокусов. Жаль, что ты обсуждал мое стихотворение с другом Алдановым — уже двадцать лет он взирает на мое литературное поприще с подозрением и благоговейным страхом, полагая, что дело всей моей жизни — стереть братьев-писателей с лица земли. В моем стихотворении нет, разумеется, ничего подобного; нет в нем ничего и про Сталина — но ведь Алданов рассматривает литературу как своего рода гигантский Пен-клуб или масонскую ложу, требующую от писателей как талантливых, так и talentlos, взаимного расположения, предупредительности, взаимопомощи и благожелательных рецензий. Никогда не обсуждай с ним Ходасевича. <…>

27 сентября 1945
<…> Большую часть лета мы провели в Уэллсли. Я бросил курить и чудовищно растолстел. Кинематографическая фирма в Париже приобрела права на мой роман («Камера обскура», она же — «Смех во тьме»). Из двух моих европейских братьев младший, как выяснилось, работает переводчиком в американских войсках в Германии; меня он разыскал, обнаружив в «Нью-Йоркере» мой рассказ. Другой же мой брат брошен был немцами в один из самых страшных концентрационных лагерей (под Гамбургом) и там погиб. Это сообщение потрясло меня до глубины души, ибо я не мог себе представить, чтобы такого, как Сергей, арестовали (за «англосаксонские» симпатии); то был совершенно безвредный, ленивый, восторженный человек, который безо всякого дела курсировал между Латинским кварталом и замком в Австрии, где жил со своим другом. <…>

24 декабря 1945
Дорогой Кролик,
существуют несколько причин, объясняющих, почему «Гамлет» — даже в жутких, изуродованных сценических версиях — привлекает и истинного ценителя, и зрителя невзыскательного. 1. Всем нравится, когда на сцене появляется призрак. 2. Короли и королевы также привлекательны. 3. Число и разнообразие смертей в этой пьесе велико, как нигде, а потому а) убийство по ошибке; b) отравление (в пантомиме); с) самоубийство; d) смерть от воды и от лазания по деревьям; е) дуэль; f) снова отравление и прочие прелести за кулисами не могут не доставлять удовольствие. Между прочим, критикам никогда не приходило в голову, что Гамлет ведь убивает короля в середине пьесы; то, что жертвой оказывается не король, а Полоний, не отменяет того факта, что Гамлет с королем разделался. Антология убийств <…>

1 февраля 1946
<…>Твоя статья о Чайковском превосходна. Но надо было ему и его братцу всыпать за либретто к операм. И всыпать как следует.

16 февраля 1946
<…> Толстый том оказался отличным спутником, хотя отредактирован он довольно неряшливо. Например, совершенно очевидно, что «Установление личности» должно предшествовать «Союзу рыжих» (а не следовать за ним, как в этом томе), ведь в нем имеется ссылка на героиню предыдущего рассказа.
В наши дни люди не бледнеют так часто, как они бледнели (и бледнеют до сих пор) в художественной литературе. <…>

18 июля 1946
Дорогой Кролик,
«прихожу в себя» (от того, что было, по существу, нервным срывом) в Нью-Гэмпшире. Место чудовищное (шоссе, лавочники, bourgeois en goguette, объявления вроде: «Нееврейская клиентура» — в одном из таких местечек я устроил скандал), но мы заплатили вперед и уехать до 18 августа все равно не можем. <…>

25 января 1947
Дорогой Кролик,
nakonetz-to посылаю тебе свой роман. «Авторский экземпляр» уже отправлен в типографию. Из него я перенес только основную правку. Поэтому пусть тебя не смущают отсутствие запятых перед придаточными предложениями и прочие мелочи. Если же тебе попадутся вещи и в самом деле вопиющие, пожалуйста, prishcholkni ikh. Хотя первые главы ты уже видел, начни, если можно, читать сначала: кое-что я изменил к лучшему и, кстати, поместил в текст великолепную луну. Нечего и говорить, что твое мнение о «Незаконнорожденных»… no, vprochem, ty vsio znaesh sam. Надеюсь, что вскоре мы с тобой полностью перейдем на русский язык.
Твоя очередная попытка покопаться в моем прошлом очень забавна, особенно потому, что мое прошлое ты воссоздаешь примерно так же, как я воссоздаю прошлое Себастьяна. Человек по имени К. был — и, вероятно, остался — типичным русским фашистом старой школы, chernosotentzem i durakom. Моим соседом по комнате К. был, слава богу, всего один семестр, ибо в конце учебного года он провалил экзамены за первый курс и вынужден был Кембридж покинуть. Себя он считал человеком необычайно начитанным, но в действительности прочел в своей жизни лишь две книги: «Sionskie Protokoly» и «L'homme qui assassina» Фаррера. В дальнейшем к этому списку прибавился еще «Остров Сан-Мишель». Мы делили с ним довольно убогую гостиную, и он, бывало, швырялся в меня вещами или, когда я пытался читать, гасил огонь в камине. Его экзаменационная работа была посвящена демократии и начиналась со слов, мгновенно решивших его судьбу. Первое предложение было: «Демократия — латинское слово». Ко всему прочему, это был совершенно непереносимый сноб, при этом женщины считали его остроумным и весьма привлекательным. Не говори об этом Нине Чавчавадзе, она уверена, что мы с ним были закадычными друзьями. Мы и в самом деле часто играли в теннис, и в начале 20-х я чуть было не женился на его кузине — но и только. <…>
Над чем ты сейчас работаешь? Я прочел (а верней, перечел) «Что знала Мейзи». Чудовищно. Возможно, есть какой-то другой Генри Джеймс, и я постоянно берусь не за того, кого надо?
В.

23 июля 1948
Дорогой Кролик,
да, в этом контексте олень попросту означает stag во время спаривания. Ничего общего с американским словосочетанием «stag dinner» это слово в данном случае не имеет. Здесь может быть какая-то аллюзия с самками оленя, но, чтобы в этом убедиться, надо бы посмотреть текст.
Без тебя скучно. В этом году мне не до охоты на бабочек и не до тенниса. У нас очень уютный дом с прелестным садом. Перечел несколько русских книг. Горький-прозаик тянет самое большее на три с плюсом, но за воспоминания о Толстом заслуживает почти пять с минусом.  <…>

3 сентября 1948
<…> Перечитал мемуары Горького (воспоминания о Толстом и т. д.) и, увы, нахожу, что это ничуть не лучше всей прочей его продукции. <…>

9 ноября 1949
Дорогой Кролик,
не писал тебе раньше, так как моя книга (автобиография) отнимает все свободное время. Я всегда говорил тебе, что в русских словах есть только одно ударение. Не раз упоминал я в нашей переписке и о том, что длинные английские слова имеют тенденцию дублировать ударение (чаще, правда, в американской речи, чем в британской). Я не очень понял, в чем смысл твоего примера с ударением на конечном — ion; впрочем, это чем-то напоминает перемену окончания — ие на — ье в соответствующих русских существительных, таких, как zhelanie — zhelan'e. Задумайся над этим. Мы продолжим спор, в котором я собираюсь взять верх, когда наконец я приеду к тебе или ты — ко мне. <…>


17 апреля 1950

Дорогой Кролик,
большей частью русские писатели употребляют и «-ой» и «-ою», что не может меня не огорчать. В каком-то смысле это сравнимо с взаимозаменяемостью which и that у англоязычных авторов. Самым злостным нарушителем унификации был Толстой, у него подчас в одной фразе встречаются оба окончания: За желтою нивой и за широкою сонной рекою. Чавчавадзе, думаю, решил, что ты ведешь речь о стихах. Что до меня, то я, в душе педант, предпочитаю окончание — ой, за исключением тех случаев, когда возникает «музыкальная» нужда продлить жалобный вой творительного падежа. <…>

5 мая 1950
<…> Спасибо за предложения по моему курсу европейской словесности. Джейн мне не нравится, и вообще, к женской прозе я отношусь с недоверием. Писательницы принадлежат к другой литературной категории. Роман «Гордость и предубеждение» никогда не вызывал у меня теплых чувств. А вот совет включить в курс Диккенса du bon. Перечитаю обе книги. Мой отец был большим любителем Диккенса; одно время он читал нам, детям, вслух отрывки из его романов — по-английски, естественно.
Мне пришлось оторваться от этого письма и, прежде чем сесть за него снова, я погрузился в «Холодный дом», который покамест превосходен. Вместо Джейн О. возьму Стивенсона. <…>

15 мая 1950
Дорогой Кролик,
<…> дочитал до середины «Холодный дом». Читаю медленно — делаю пометки для обсуждения романа на занятиях. Отличная вещь. Кажется, я говорил тебе, что мой отец прочел Диккенса от корки до корки. Быть может, именно оттого, что в возрасте двенадцати-тринадцати лет я слушал, как отец читает мне вслух (разумеется, по-английски) «Большие надежды», я в дальнейшем, не сумев преодолеть психологическую преграду, больше Диккенса не перечитывал. Достал «Мэнсфилд-парк» и, думаю, использую его в своем курсе. Благодарен тебе за эти необычайно дельные советы. К Стивенсону у тебя неверный подход. Разумеется, «Остров сокровищ» — вещь не из лучших. Зато «Джекил и Хайд», единственный настоящий шедевр, который он написал, — повесть первоклассная, и на все времена. <…>
В Бостон должен ехать, чтобы вырвать шесть нижних зубов. План у меня следующий: в Бостон еду в воскресенье 28-го, в понедельник, вторник и, возможно, в четверг (31-го) хриплю у дантиста (чудесный швейцарец доктор Фавр), затем, беззубый, тащусь обратно в Итаку проверять экзаменационные работы и 6-го или 7-го возвращаюсь с Верой в Бостон на машине вставлять челюсть; в Бостоне мы остаемся до 11-го и, забрав Дмитрия в Нью-Гэмпшире 12-го, отправляемся домой в Итаку через Олбани, неподалеку откуда, в местечке под названием Карнер, в сосняке, в зарослях люпина, водится маленькая синяя бабочка, которую я описал и назвал. Сможешь ли ты вписаться в эту схему?
Было видно следует в данном случае понимать как было видно следующее — имеется в виду своего рода собирательное субстантивированное прилагательное; так сказать, среднего рода. Но, как я говорю своим студентам-любимчикам, вопрос ты задал «хороший».
Мой творческий метод не имеет ничего общего с флоберовским. Как-нибудь объясню его тебе подробнее, теперь же мне пора идти в классную комнату под номером 178 для обсуждения Дамы с собачкой по-английски; я перевожу им с русского и наслаждаюсь блестящими мелочами, к которым мои студенты совершенно невосприимчивы.
Может статься, всеми своими бостонскими делами мне придется заняться после 12-го. Вести нашу с тобой переписку — все равно что вести дневник; ты понимаешь, что я имею в виду, но, пожалуйста, продолжай писать, я люблю твои письма.
В.

Первые числа сентября 1951 года
Дорогой Кролик,
я болен. Врачи говорят, что у меня нечто вроде солнечного удара. Ситуация идиотская: два месяца изо дня в день карабкаться по горам в Роки-маунтинз, без рубашки, в одних шортах — и рухнуть под вялыми лучами нью-йоркского солнца на подстриженном газоне. Высокая температура, боль в висках, бессонница и нескончаемый, великолепный и совершенно образцовый беспорядок в мыслях и фантазиях. <…>
В Гарварде зарплату мне будут платить вполне пристойную; помимо двух русских курсов, мне дают еще европейский роман (от Сервантеса до Флобера). Нынешние же мои обстоятельства хуже некуда, и это притом, что весной я взял у Романа в долг тысячу долларов. Нет ни одного журнала, который счел бы возможным напечатать или хотя бы понять (это относится и к «Нью-Йоркеру») мой последний рассказ, и коль скоро у меня нет ни малейшего желания идти навстречу «широкому читателю», мне предстоит оставаться в сфере, которую дураки называют «экспериментальной» литературой, со всеми вытекающими отсюда последствиями. Здесь мне не доплачивают самым нелепым и оскорбительным образом. Люблю жаловаться — потому все это тебе и выкладываю. <…>

3 мая 1953
<…> Два месяца в Кембридже я только и делал (с девяти утра до двух часов дня), что писал комментарии к «Е. О.». Гарвардские библиотеки превосходны. Я даже отыскал в них сонник, в котором Татьяна нашла объяснение своему провидческому сну. <…>

20 июня 1953
<…> Я — решительный противник высшей меры наказания. Все что угодно лучше смертной казни — даже несправедливое помилование <…>

30 июля 1954
<…> Роман, над которым я работаю почти пять лет, отклонен двумя издательствами («Вайкинг» и «С. энд Ш.»). Они утверждают, что читатели сочтут его порнографией. Сейчас отправил рукопись в «Нью дирекшнз», но и там роман вряд ли возьмут. Считаю его своей лучшей вещью на английском языке, и хотя тема и ситуация, безусловно, чувственны, искусство этой книги непорочно, а смех мятежен. Хочется, чтобы ты как-нибудь в нее заглянул. Пэт Ковичи сказал, что, если она выйдет, нас всех посадят. Создавшуюся ситуацию я переживаю довольно тяжело. <…>

13 декабря 1956
Дорогой Кролик,
только сейчас благодарю тебя за твою книгу — хотелось сначала ее прочесть, но все время что-то отвлекало. Теперь мы оба ее прочли и хотим выразить сердечную благодарность за твою прелестную дарственную надпись.
В книге есть очаровательные, первоклассные вещи, например, про твоего отца и первый из двух очерков про евреев, но вот твоя концепция русской истории меня, как всегда, не может не расстраивать. Она неверна от начала до конца, ибо основывается на приевшейся большевистской пропаганде, которую ты впитал в юности. Не могу взять в толк, как это у тебя, тонкого ценителя русских писателей XIX века, обширные литературные познания сочетаются с полнейшим незнанием obshchestvennogo dvizhenia, которое началось еще при Александре I, давало о себе знать (несмотря на абсолютизм) на протяжении всего столетия и с пропагандистскими целями намеренно принижалось ленинцами и троцкистами.
Мне также кажется, что некоторые твои зоологические и биологические воззрения научно не обоснованы.
Мы всегда были откровенны друг с другом, и я знаю, что от моей критики руки у тебя не опустятся. <…>

21 января 1957
<…> Вы бы видели Дмитрия! Великолепный парень с голосом Шаляпина. <…>

17 июня 1957
Дорогой Кролик,
был тебе ужасно рад. Хочется надеяться, что твоя подагра приказала, наконец, долго жить.
1. Не понимаю твоего замечания насчет «нигилиста». По-русски это слово произносится <ni:gi:li:st> с ударением на последнем слоге.
2. Вопросом о том, какими иностранными языками владел Пушкин, я занимаюсь уже лет десять, и, право же, не стоило отсылать меня к «Рукою Пушкина». В моих комментариях к «Е. О.» ты найдешь подробный ответ на этот вопрос. То, что ты называешь «ритмикой» Байрона, Пушкин позаимствовал из английских стихов в переложении Жуковского.
3. По чистой случайности я только что обнаружил у Мэтью Арнолда «the Gypsy knocks his hands». Между прочим, долг переводчика, как я его понимаю, не в том, чтобы упростить или модернизировать неясное или устаревшее слово оригинала, а в том, чтобы передать его неясность и странность.
Да, буду рад очередной нашей rencontre, чтобы в очередной раз втолковать тебе, что Пушкин знал английский, латынь и т. д. ничуть не лучше, чем Солсбери знает русский или Оден — французский.
Получаю огромное удовольствие от пребывания дома Дмитрия. Он прилежно трудится над указателем к моему «Онегину», некоторые его предложения и замечания весьма толковы и полезны.
Привет от нас обоих вам обоим.
В.


2 марта 1971

<…> Уверен, ты согласишься со мной, что Солженицын, по сути, третьеразрядный писатель. <…>

***************************************************************************************************************************************************
ДЛЯ КРАСОТЫ, В КАЧЕСТВЕ МОЩНОГО ФИНАЛА :
реакция Набокова на посвященные ему страницы книги Уилсона "На севере штата Нью-Йорк":

В «Нью-Йорк таймс бук ревью»

Главному редактору

На страницах Вашего журнала ищу защиты для установления истины в нижеследующем деле.
Один из моих корреспондентов любезно сфотографировал и прислал касающийся до моей персоны отрывок (страницы 154–162) из недавно опубликованного произведения Эдмунда Уилсона «На севере штата Нью-Йорк». Поскольку некоторые соображения в этой книге балансируют на грани клеветы, считаю своим долгом прояснить кое-какие вещи, которые могли бы ввести в заблуждение доверчивых читателей.
Начать с того, что «несчастья, ужасы и тяготы», которые, по мнению Уилсона, преследовали меня на протяжении сорока лет, прежде чем мы с ним встретились в Нью-Йорке, являются чистым вымыслом, следствием его извращенного воображения. О моем прошлом Уилсон имеет, прямо скажем, представление весьма отдаленное. Он даже не потрудился прочесть мою книгу «Память, говори» — свидетельства и воспоминания о счастливом изгнании, начало которому было положено, в сущности, в день моего появления на свет. Излюбленный метод Уилсона — извлечь из моих художественных произведений то, что ему видится подлинными, «почерпнутыми из жизни» впечатлениями, а затем запихнуть их обратно в мои романы и рассматривать моих героев в этом ложном свете. Тем самым, Уилсон уподобляется шекспироведу, который вывел из его пьес образ матери Шекспира, а затем обнаружил аллюзии на нее в тех самых строках, что он переиначил, дабы произвести эту даму на свет. Удивляет меня, однако, не столько самоуверенность Уилсона, сколько то обстоятельство, что в дневнике, который он вел, когда гостил у меня в Итаке, он лелеял чувства и мысли столь мстительные и примитивные, что — выскажи он их вслух — я был бы вынужден немедленно указать ему на дверь.
Следует сказать и об очевидных нелепостях, встретившихся мне на страницах «На севере штата Нью-Йорк». Утверждение Уилсона, будто мнение о существенном сходстве между русским и английским стихом почерпнуто мною «…у отца… приверженца конституционной монархии по британской модели», слишком глупо, чтобы доказывать здесь его несостоятельность. Что же до его бестолкового, не имеющего ничего общего с реальностью описания русского стихосложения, то вздор этот доказывает лишь одно: Уилсон органически не способен прочесть, тем более — понять мою работу на эту тему. Не соответствует фактам и его столь обывательское впечатление, будто на вечеринках в нашем доме в Итаке моя жена, «сосредоточившись» на мне, «обделяет вниманием всех остальных».
Особенно же отвратительны пошлость пополам с наивностью, сквозящие в его замечании о том, что в жизни я испытывал «всяческие унижения», ибо, будучи сыном либерально мыслящего дворянина, не был «принят (!) в кругах реакционного, консервативного дворянства». Где не был принят?! Когда?! В каких «кругах», помилуй Бог?! Уж не в кругу ли моих дядьев и теток? А может, не был принят сановными, хмурыми боярами — этим порождением плебейских фантазий?
Мне известно, что здоровье моего бывшего друга оставляет желать лучшего, однако в борьбе между долгом сострадания и защитой собственной чести побеждает честь.
Так вот, следовало бы, на мой взгляд, ввести правило или закон, согласно которому публикация «старых дневников» (предпринятая, хочется надеяться, чтобы соответствовать требованиям сегодняшнего дня, который в пору их написания был днем завтрашним), где живые люди являются не более чем дрессированными пуделями, действующими по указке автора, была бы невозможна без формального согласия, полученного от жертв сомнительных догадок, невежества и измышлений.

Владимир Набоков

Монтрё, Швейцария

promo natabelu october 22, 2015 10:01 171
Buy for 300 tokens
Бывает, просыпается во мне какой-то молодой кинематографист, кряхтит, зевает и говорит: да ну вас, какой я молодой? И снова засыпает. А бывает, что встрепенётся - и давай ваять. Нынче кинематографист сваял нечто в оригинальном жанре: новое старое кино. Точнее, это трейлер несуществующего…