?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Из записных книжек Эмиля Мишеля Чорана.
***

Мистическое чувство своего ничтожества и бесплодия.

Я искал выхода в утопии и нашел единственное утешение — в Апокалипсисе.

И все-таки я не в силах пасть в своем ничтожестве еще ниже, не могу перешагнуть через границы собственного бесплодия.

Лжепророк — вот кто я такой: даже в разочаровании потерпел крах.

Есть особое наслаждение — не поддаваться порыву покончить с собой прямо сейчас.

Всем лучшим и всем худшим во мне я обязан бессоннице.

Стихи как таковые я понимаю все меньше; я могу теперь выносить одну лишь скрытую, неявную поэзию, поэзию совершенно без слов, я хочу сказать — без тех приемов и уловок, которыми обычно пользуются в стихах.

В автомобильной катастрофе погиб Альбер Камю. Он ушел, когда уже все, включая, вероятно, его самого, знали: сказать ему больше нечего и остается лишь разменивать невероятную, непомерную, иначе говоря — смешную славу. Невыносимая горечь вчера, в одиннадцать вечера, на Монпарнасе, при известии о его смерти. Замечательный писатель второго ряда, ставший поистине великим, до такой степени он, осыпанный всевозможными почестями, был свободен от всего вульгарного.

Отрицание получило надо мной такую власть, что, лишив всего остального, сделало меня человеком узким, упрямым, больным. Как бывают люди, зачарованные Прогрессом, так я зачарован Неприятием. Тем не менее я понимаю: можно согласиться, можно принять все существующее, но этот подвиг, охотно признаю, посильный для других, требует от меня такого рывка, на который я уже просто не способен. Неприятие, сначала искалечившее мой ум, теперь отравило мне кровь.

Беспредельная трусость перед жизнью. Как бы последняя судорога безволия.

Сегодня, расписываясь на бланке, я словно впервые увидел свою фамилию, как будто не узнал ее. День и год рождения — все показалось мне непривычным, непостижимым, совершенно не относящимся ко мне. Психиатры называют это чувством отчуждения. Если говорить о лице, то мне часто приходится делать усилие, чтобы понять, кто это, — усилие, чтобы с трудом и неприязнью к себе привыкнуть.

И стать всего лишь писателем? Какое падение!

Нужно было бы собраться с силами и отречься от всего, даже от имени, со страстью, с неистовством броситься в стихию анонимного. Нищета — другое название абсолюта.

Все живое меня пугает, ведь живое значит шевелящееся. Я бесконечно сочувствую всему несуществующему, потому что до боли, до безнадежности чувствую на себе проклятие, тяготеющее над любой жизнью как таковой.

Слова кого-то из мусульманских мистиков, достойные Майстера Экхарта: “Если истина не сокрушает тебя до кости, это не истина”.

Быть неактуальным. Как камень.

Настоящая поэзия начинается за пределами поэзии. То же самое с философией, да и со всем на свете.

Чехов — самый беспросветный из писателей. В годы войны я было дал его книги тяжело заболевшему тогда другу, так тот буквально взмолился, чтобы я забрал их назад: простое их чтение лишало его сил сопротивляться недугам.

Кто-то из греков (Диодор?), обучая пятерых своих дочерей диалектике, дал им мужские имена, а слуг величал союзами: “поскольку”, “но” и т. п.

Я не написал ни единой строки, чтобы не почувствовать потом неловкость, нестерпимый стыд, чтобы до глубины души не усомниться в своих способностях, в своем “предназначении”. Человек в ясном уме не должен браться за перо — если, конечно, не имеет страсти к самомучительству. Вера в себя — вот настоящая “благодать”. Если бы Господь помог мне поверить в свои силы! Может быть, обращаются именно потому, что больше не могут переносить трезвый взгляд на себя самих? Может быть, это удел людей со снятой кожей — от слишком пристального в себя всматривания? Ад самопонимания, о котором не догадывались ни оракул, ни Сократ.

Сократ Критону, перед смертью: “Никогда не говори неправильно: это не только оскорбляет грамматику, но и причиняет зло душе”.

Моя сила — в том, что я не нашел ответа ни на один вопрос.

Мы живем в столетии, когда живописный образ человека исчез у нас на глазах. Ни портретов, ни лиц. Этот процесс необратим. Что ни говори, извлечь из человеческого лица больше нечего: оно выдало свои тайны, его черты теперь никого не занимают.

По сути, меня подхлестывает только пафос. От всего остального я начинаю зевать и бросаю перо.

Мысли у меня не дотягивают до уровня чувств.

Французская литература — самая головная. По-настоящему глубоко я привязан только к русской.

Чем дальше, тем равнодушней я к предрассудку, именуемому стилем. А сколько лет я жертвовал ради него всем!

Все мои так называемые “мысли” сводятся к диалогу с собственной волей. С недостатком этой воли.

Я должен был жить на природе. Как я наказан за то, что предал свое детство!

Несколько часов искал сегодня определение ада и не нашел ничего подходящего. Говорю, конечно, не о христианском аде, а о личном опыте, где ни дьявола, ни Бога нет.

С огромным удовольствием забыл мысль еще до того, как она обрисовалась.

В довоенные времена жил один старый больной поэт, которого совершенно забыли и по настоянию которого, как я где-то прочел, всем посетителям должны были говорить, будто его нет дома. Время от времени жена — из жалости к нему — звонила в дверь...

Легко пишется тем, кто может писать о чем-то другом, а не о себе.

Презирать весь мир — и принимать похвалы первого встречного!

Хочешь быть счастливым, не ройся в памяти.

Когда больна душа, ум вряд ли останется не затронутым.

Источник бесплодия: сосредоточенность мысли на себе одной.

Моя драма — драма вчерашнего честолюбца. Время от времени какие-то планы и химеры прежних лет, кажется, находят продолжение. Я не полностью излечился от прошлого.

В телеграмме брат написал: “Наша сестра тоже умерла”.

Невозможно любить джойсовского “Улисса”. Но остальные романы невозможно после него даже читать.

“Макбет”, “Бесы” — вот книги, которые я хотел бы написать...

Мысль — самая незаметная форма агрессивности.

Доктрины уходят — анекдоты остаются.

Только что по пути на рынок встретил беременную женщину (с виду, на последнем месяце). Чувство отвращения, дурноты. И тут же подумал, что моя мать, когда носила меня, выглядела так же ужасно.

За гробом Лейбница шли три человека.

У меня нет ненависти к жизни, нет желания смерти, все, чего я хотел бы, — это не рождаться на свет.

Изнеможение, разбитость, головные боли. Даже мысли, и те простудились.

Я хотел бы написать "Историю отречений".


Чоран
promo natabelu october 22, 2015 10:01 171
Buy for 300 tokens
Бывает, просыпается во мне какой-то молодой кинематографист, кряхтит, зевает и говорит: да ну вас, какой я молодой? И снова засыпает. А бывает, что встрепенётся - и давай ваять. Нынче кинематографист сваял нечто в оригинальном жанре: новое старое кино. Точнее, это трейлер несуществующего…