Category: россия

Category was added automatically. Read all entries about "россия".

promo natabelu october 22, 2015 10:01 161
Buy for 300 tokens
Бывает, просыпается во мне какой-то молодой кинематографист, кряхтит, зевает и говорит: да ну вас, какой я молодой? И снова засыпает. А бывает, что встрепенётся - и давай ваять. Нынче кинематографист сваял нечто в оригинальном жанре: новое старое кино. Точнее, это трейлер несуществующего…
юпик

КОЛОМНА

Этой зимой, в самые морозы, моя подружка Оля отважно посетила подмосковную Коломну. Посетила - и написала: были мы в той Коломне летом две тысячи пятнадцатого года с Наташенькой (со мной то есть), но она (Наташенька то есть) об этом ни словом ни вздохом никому не рассказала и никаких летних фотографий не выложила.
Да, есть такое дело. Добрую половину своих фотографий я почти сразу в сердцах поудаляла, потому что они не отразили широты коломенских пространств, высоты коломенских вёрст и так далее; затаила я Коломну в сердце своём и давай хранить. Погоды в Коломне стояли прекрасные, настроение царило лирическое, как будто распылили умиротворяющие вещества. Жители и гости были сплошь приветливые и симпатичные. В одном сувенирном магазинчике на полу спали большая собака и средних размеров кошка, морда к морде, прямо посреди магазина (а ещё более посреди стояла миска с водой), и посетители аккуратно их обходили, старались не шуметь и даже ласково улыбались. И вообще город оказался на редкость милый, очень неглупо устроенный.
Некоторые фотографии я на память всё же оставила, сейчас раскопала - и покажу, потому что получается занятно: Коломну можно познать в сравнении (зимней с летней).
Слева - то лето (я снимала), справа - эта зима (Оля снимала):

Collapse )
юпик

«ЗАДОРНЫЙ ПЕССИМИЗМ»

Перечитала письма Шостаковича Соллертинскому; слава склерозу, опять читалось, как в первый раз. Шостакович мог бы быть профессиональным писателем (то же можно сказать и о Прокофьеве, но о Прокофьеве сейчас не будем). Редкая эпистолярная одарённость, смешение Хармса с Зощенко и Гоголем, живость, щедрость и бойкость. Всё последнее, впрочем, больше относится к периоду между его двадцатью и тридцатью годами, и чем ближе к двадцати, тем живее и бойчее, а чем дальше от них, тем, соответственно, увы. Это закономерно, так как надежды охотно питают юношей, даже самых пессимистичных, а теми, кто уже пожил, питаются, похоже, сами. Из означенного времени я сейчас кое-что процитирую на радость ценителям. Совсем маленькие фрагментики:

«Бронепоезд» как спектакль чрезвычайно удачен, несмотря на присутствие там Качалова (восстань народ и за свободу — отдай ты жен и матерей. Свою мюжицкую свободу добьемся мясом мы своим. Эх, Пятруха! Глянь-ка, не буржуй ли там под кустом притаился?). И всё это со сплошным оканьем, дабы добиться стиля пейзан-рюсс-револютьен.

Потом ели суп. Молчали. Затем В. Э. (Мейерхольд — прим. Н.Б.) вперил взор в Тулю и рассыпал следующую остроту: А мы теперь Тулю будем звать каждый день по-разному. Сегодня Туля, потом Калугя, Вяткя, Москвя, Пензя, Одесся.
Взрыв хохота последовал. Особенно громко смеялся режис­сер-лаборант.
Collapse )
синею

ЯРОСЛАВЛЬ

Когда мне было лет двадцать с небольшим, я постоянно ездила в Ярославль. У меня там был, с позволения сказать, роман...
Описать всё это довольно непросто. Человек говорил "приезжай", и я немедленно, всё бросив, ехала в этот самый Ярославль и проводила там сутки или двое. Моё достоинство нестерпимо страдало бы из-за такого расклада, когда бы я не была с этим человеком совершенно счастлива. Главное было - молча принять предложенные условия: со мной никто не собирался связывать жизнь. Эти встречи были остановками, перекусами, случайными пикниками, о которых никому не рассказывают. Время мы проводили прекрасно - Ярославль город интересный. Я постепенно осмотрела все "достопримечательности", особенно полюбила одну церковь, стоящую в стороне от туристических маршрутов - там было тихо, как в раю, паслась пара дышащих на ладан старушек, на задворках благоухали душно-сладкие цветочки, - в сами церкви, впрочем, я никогда не заходила из-за аллергии на православие. Иногда мы ночевали в каком-то деревенском доме, катались на лодке, потрошили рыбу... Другая жизнь, совсем другая. Однажды шли по городу, и он - кстати, Борисом его звали, - Борис, значит, говорит: а я здесь живу, можно зайти пообедать. Ну, мы и зашли. Нам очень обрадовались - его мама, папа, сестра и два брата, младший был совсем пацан. Меня они ни о чём не расспрашивали, удовлетворившись тем, что я - Наташа. Борис к родственникам был равнодушен и скрыть этого не пытался. Он вообще был странным - постоянно расслабленным... причём это была расслабленность конченого человека, а не довольного жизнью. Да, складывалось впечатление, что он именно жил-жил и в какой-то момент взял и кончился. Он очень легко входил в контакт с людьми - лодочниками, рыбаками, церковными старушками, священниками, - и выглядел заинтересованным, живым, даже перескакивал, когда было нужно, на волжский говор, - но мне было очевидно, какое глубокое, серое, беспросветное равнодушие за этим стоит, какая адская скука. Я быстро оставила попытки его очаровать своей красотой, умом и сообразительностью - в этом не было никакого смысла. Всякими там искусствами и литературами он не интересовался, хотя всегда был "в материале" - он всё знал, и обо всём, о чём ни спроси, отзывался дурно - про роман Набокова "Лолита" сказал, что это коровья жвачка. А про "Доктора Живаго" высказался и вовсе нецензурно.Collapse )
синею

СЛУЧАЙ В МАЛАХОВКЕ

Об опасности экспериментов над живыми людьми.
Это было давно. У меня была собака. Нас выдавили за пределы Москвы, потому что никто не хотел сдавать квартиру человеку с собакой. Поэтому мы жили в Подмосковье. Ездили в электричках.
Однажды, раннею зимой, я последней электричкой возвращалась в свою Малаховку, и меня, безбилетного пассажира, поймали два парня-контролёра. Денег у меня не было, и контролёры решили меня высадить. Мне это было всё равно, потому что мы как раз подъезжали к моей станции - очень удачно сложилось. Контролёры меня контролировали, намереваясь проследить, чтобы я действительно вышла и не вбежала обратно, в соседний вагон, например. Мы стояли в тамбуре, за мутным стеклом мелькали голые черные деревья, подвывал ветер, и настроение складывалось апокалиптическое. Парни не знали, что мне сейчас и так выходить, и потому лица у них были строгие, печальные и даже величественные, как у людей, выполняющих, может быть, неприятный, но священный долг. Лица молодых чекистов из советского кино.
- Мне, значит, придётся всю ночь пешком идти, - размышляла я вслух, решив зачем-то их разжалобить, - электричка-то последняя... Лишь бы не убили и не изнасиловали... И ночи уже холодные - не упасть бы в какую-нибудь канаву и не замёрзнуть насмерть...
Ещё некоторое время я поговорила сама с собой о ближайших перспективах. Кажется, я наврала, что мне нужно чуть ли не в Рязань.
Электричка остановилась. Я собралась выйти. До дома мне было идти минут пятнадцать.
- Прощайте, - говорю. И смотрю на контролёров так грустно-грустно. Чтобы навсегда запечатлеться в их контролёрской памяти. Вы, мол, меня погубили, вы. И делаю шаг на платформу - так, будто шагаю в пропасть...
В парнях проснулось человеческое, они в последний момент вцепились в меня мёртвой хваткой и стали затаскивать обратно в электричку:
- Ладно уж! Ладно уж, оставайтесь! А то действительно! Ночь! Холодно!..
- Нет, нет! - закричала я и стала вырываться. - Нет, я выйду! Вы же обязаны меня высадить! У меня нет билета!..
Вырвалась. Двери захлопнулись. Электричка поехала. Оторопевшие контролёры, уносимые прочь, взирали на меня из-за стекла - как на человека, который пожертвовал собой ради идеи. Ради той идеи, что безбилетный проезд должен караться по всей строгости закона. Думаю, они в первый и последний раз столкнулись с таким беспримерным самопожертвованием.
Я помахала им рукой и пошла домой.
Однако если бы они меня удержали... Это была бы совсем другая история.
синею

СМОКТУНОВИЧ

Когда Иннокентий Смоктуновский играл Гамлета в фильме Козинцева, у Гамлета на груди был медальон на цепочке - с портретом короля-отца, Гамлета-старшего. В этот медальон Смоктуновский поместил фотографию собственного отца, Михаила Петровича Смоктуновича, погибшего на войне в 1942-м году.
У Михаила Смоктуновича и его жены была куча детей, поэтому целью жизни было этих детей прокормить. Сам Смоктунович - рыжий, весёлый, здоровый, под два метра ростом - работал грузчиком, и прозвище у него было - "Круль" (то есть - Король!). Когда отец уходил на войну, Смоктуновский подумал - "Какая большая мишень..."
Вторую книгу воспоминаний, которая называлась "Ненавижу войну", он посвятил отцу.

---
Смоктуновский заполнял как-то анкету для выезда за границу. Там полагалось перечислить имеющихся родственников. На момент заполнения анкеты в наличии имелись:
"Жена Смоктуновская Шламита Хаймовна (девичья фамилия - Кушнир), 1925, Иерусалим, д. хозяйка, Москва.
Мать Смоктунович Анна Акимовна, 1902, село Киреевское Томском обл., пенсионерка, Одесса.
Брат Смоктунович Аркадий Михайлович, 1927, село Татьяновка Томской обл., шофер скорой помощи, Одесса.
Брат Смоктунович Владимир Михайлович, 1930, Красноярск, старший преподаватель техникума, Абакан.
Сестра Смоктунович Галина Михайловна, 1933, Красноярск, продавщица продуктового магазина,
Красноярск.
Сестра Смоктунович Зоя Михайловна, 1936, Красноярск, буфетчица в гостинице, Одесса".

---
Смоктуновский, уже живя в Москве и став, как говорится, всенародно известным, получал массу писем от провинциальный актёров ("Иннокентий Михайлович! Ну напишите мне хоть два слова. Ведь нет у меня никого, кроме Вас, Евтушенко и Жана Вальжана. Нет. И ещё - Чехова"). А поскольку он сам очень долго был провинциальным актёром - получал ещё и письма от старых провинциальных приятелей, докладывающих, как обстоят дела ("Коля - начальник базы пром.-продовольственной в г. Каменск-Уральском, его Дуня - биолух (так в оригинале) на молокозаводе, Таня - лаборант предснаба и столовых города").
---
Кстати, если кто не знает: Смоктуновский перестал быть Смоктуновичем, работая в Норильском театре. Директор театра настаивал на псевдониме, т.к. польская фамилия Смоктунович звучала как еврейская. Смоктуновскому было предложено стать "Иннокентием Славянином", и после дебатов сошлись на том, чтобы просто поменять окончание.
---
Через сорок девять лет после войны Смоктуновского нашла медаль "За отвагу"
(причём эта, потерявшаяся, стала второй медалью "За отвагу"). Её вручили прямо на сцене театра, после спектакля "Кабала святош". Прикрепили на камзол. Вот:
синею

случай

Случай случился во время Великой Отечественной войны. Немецкие войска подошли к Москве. Все, понятно, ужасно переживали. Некто NN - дяденька глубокой интеллигентности, профессор, филолог, самопогруженный, но встревоженный общей паникой - влетел в один дом при большом скоплени народа и радостно сообщил:
- Товарищи, все не так уж плохо! Все налаживается! Мне один военный сказал, что армия Гудерьяна уже под Москвой!
У собравшихся вытянулись лица. (Хорошо еще они его не сдали "органам" - "на органы"). 
Дяденька-филолог решил, что Гудериан - это какой-то советский генерал, армянин по национальности.

(Не бейте камнями, но - мало ли кто сюда случайно сунется, поэтому - скажу на всякий случай, что Гудериан - немецкий "полководец"; 
...а то мне подруга рассказывала про одну юную нимфу, которая не знала, что такое Освенцим).